Джон Берроуз. Против течения
Джон Толмадж
Джон Берроуз был одним из самых знаменитых американских писателей, но вскоре после смерти его имя оказалось почти забыто. Эссеист и литературовед Джон Толмадж разбирается, почему это произошло и почему Берроуза стоит читать сегодня. Его книги о природе не обещают ни героических приключений, ни спасения от пороков цивилизации. Берроуз предлагает нечто менее эффектное, но, возможно, более важное: научиться замечать природу, которая окружает нас каждый день, и находить в ней источник радости и внутреннего равновесия.
Это статья John Burroughs’s Contrarian Path из сборника Writing the Land: John Burroughs and His Legacy, вышедшего в издательстве Cambridge Scholars Publishing в 2008 году. Публикуем ее с некоторыми сокращениями.
Перевод Сергея Осипова
Это статья John Burroughs’s Contrarian Path из сборника Writing the Land: John Burroughs and His Legacy, вышедшего в издательстве Cambridge Scholars Publishing в 2008 году. Публикуем ее с некоторыми сокращениями.
Перевод Сергея Осипова
Джон Берроуз у пруда неподалеку от хижины «Слэбсайдс». Фотография Клифтона Джонсона. Год неизвестен
Когда специалисты в области экокритики в 1990-е годы вновь обратили внимание на творчество Джона Берроуза, всех заинтересовал вопрос: почему он так быстро оказался забыт вскоре после смерти в 1921 году? Как писатель, который своей славой мог сравниться с Марком Твеном, впал в безвестность, в то время как другие авторы, писавшие о природе, вроде Джона Мьюра и Генри Дэвида Торо, становились все более популярными? Несколько лет назад собрание сочинений Берроуза можно было купить меньше чем за сто долларов в любой букинистической лавке. Наши вкусы с тех пор поменялись, как и отношение к природе, а экодвижение проделало большой путь. Спустя восемьдесят лет мы наконец-то готовы снова рассмотреть Берроуза как с литературной, так и с исторической точки зрения. <…>
Берроуз считал себя прежде всего писателем. Он начал изучать природу, чтобы найти свой голос и стезю. Пытаясь обособиться от влияния Ральфа Уолдо Эмерсона, Берроуз решил писать о том, что знал на личном опыте — об окружающей среде. Он сочинил первые эссе о природе, проживая в Вашингтоне (округ Колумбия) и работая клерком в Министерстве финансов. Во вступлении к собранию сочинений 1895 года натуралист вспоминает, как писал их, «сидя за столом перед железной стеной». Он признаётся, что хотел отвлечься от гнетущей обстановки, мысленно возвращаясь к впечатлениям юности и воспевая свои встречи с природой — прежде всего с птицами. Сам процесс письма, объясняет он, помогал ему заново прожить каждый ценный момент прошлого, воспринять его всем сердцем: «Только когда я записывал эти впечатления, они западали в душу и становились частичкой меня».
Такое письмо порождается потерянностью, оторванностью от родных краев, ностальгией и сознательным обращением к памяти: оно помогает автору справиться с переживаниями и одновременно служит его писательскому ремеслу. Хотя на первый взгляд речь идет о природе (в особенности о птицах), не меньшую роль в его сочинениях играет сам рассказчик — его личность и ситуации, в которых он оказывается.
В XIX веке ностальгию считали медицинским диагнозом. Мы можем предположить, что рассказчик страдает. Его подробные наблюдения и яркие воспоминания обретают привкус меланхолии. Во вступлении Берроуз замечает, что тексты о природе состоят не только из сухих фактов. Подобно пчеле, которая придает меду особую нотку, добавляя муравьиную кислоту в нектар, проходящий через ее тело, писатель-натуралист привносит в факты частицу собственной индивидуальности, чтобы сделать их более выразительными в глазах читателя. Иными словами, искусство рождается во взаимодействии между автором и птицей. В эссе Берроуза читатель может опосредованно испытать этот исцеляющий обмен.
Берроуз считал себя прежде всего писателем. Он начал изучать природу, чтобы найти свой голос и стезю. Пытаясь обособиться от влияния Ральфа Уолдо Эмерсона, Берроуз решил писать о том, что знал на личном опыте — об окружающей среде. Он сочинил первые эссе о природе, проживая в Вашингтоне (округ Колумбия) и работая клерком в Министерстве финансов. Во вступлении к собранию сочинений 1895 года натуралист вспоминает, как писал их, «сидя за столом перед железной стеной». Он признаётся, что хотел отвлечься от гнетущей обстановки, мысленно возвращаясь к впечатлениям юности и воспевая свои встречи с природой — прежде всего с птицами. Сам процесс письма, объясняет он, помогал ему заново прожить каждый ценный момент прошлого, воспринять его всем сердцем: «Только когда я записывал эти впечатления, они западали в душу и становились частичкой меня».
Такое письмо порождается потерянностью, оторванностью от родных краев, ностальгией и сознательным обращением к памяти: оно помогает автору справиться с переживаниями и одновременно служит его писательскому ремеслу. Хотя на первый взгляд речь идет о природе (в особенности о птицах), не меньшую роль в его сочинениях играет сам рассказчик — его личность и ситуации, в которых он оказывается.
В XIX веке ностальгию считали медицинским диагнозом. Мы можем предположить, что рассказчик страдает. Его подробные наблюдения и яркие воспоминания обретают привкус меланхолии. Во вступлении Берроуз замечает, что тексты о природе состоят не только из сухих фактов. Подобно пчеле, которая придает меду особую нотку, добавляя муравьиную кислоту в нектар, проходящий через ее тело, писатель-натуралист привносит в факты частицу собственной индивидуальности, чтобы сделать их более выразительными в глазах читателя. Иными словами, искусство рождается во взаимодействии между автором и птицей. В эссе Берроуза читатель может опосредованно испытать этот исцеляющий обмен.
Экокритика — направление литературоведения, изучающее отношения человека и природы, а также способы изображения природного мира в литературе.
Джон Берроуз. Wake-Robin («Триллиум»). Первое издание, 1871 год
Во вступлении к первому изданию «Триллиума» (Wake-Robin, 1871) писатель ограничивался утверждением, что его книга посвящена птицам. Он хотел заинтересовать читателя орнитологией как любительским занятием, а не как научной дисциплиной. Берроуз описывает книгу как «приглашение» и так же называет ее последнюю главу. Натуралист почти не уделяет внимания литературной технике или связи между фактами и чувствами, и все же скромность, свежесть и откровенность его голоса уже с первой страницы вызывают доверие и чувство надежности. Темы, которые более подробно прописаны в более позднем вступлении, уже намечены здесь: ощущение места, важность прямого наблюдения и терапевтический эффект изучения природы (даже для новичка). Мы ждем примеров и доказательств, и эссе Берроуза не подводят. Как мне кажется, эти вступления показывают, насколько сильно обаяние Берроуза зависит от его характера, стиля письма и взгляда на природу.
Берроуз описывает себя не как профессионального орнитолога, а как любителя птиц, который больше полагается на собственные наблюдения, чем на отчеты или мнения экспертов (хотя при необходимости он на них ссылается). Он показывает, что наблюдать за птицами может каждый, кто обладает щепоткой знаний, огромным любопытством и большой увлеченностью. Берроуза не интересуют систематические исследования. Он не хочет встраивать свои наблюдения в какие-либо категории. Скорее он стремится прочувствовать, глубже понять и воспеть своеобразие каждой встречи, каждого места и каждого существа, о которых он пишет. Близость и радость общения с природой для него, кажется, гораздо важнее теории или понимания. Берроуз, безусловно, любознателен и пытлив, но его едва ли назовешь методичным. Трудно представить его пишущим научную статью.
В его наблюдениях есть что-то подвижное, почти хаотичное. Его типичное эссе о природе — вереница зарисовок, посвященных той или иной птице. Их объединяют не только тематика, но и тон и чувственность вместо сюжета или доводов. Многие эссе в сборнике «Триллиум» резко обрываются, будто в ручке закончились чернила; у них нет какого-либо заключения. Они привлекают не увлекательным сюжетом и не убедительностью аргументов, а тем, что предлагают образец насыщенной и полноценной жизни, проведенной в контакте с природой.
Берроуз описывает себя не как профессионального орнитолога, а как любителя птиц, который больше полагается на собственные наблюдения, чем на отчеты или мнения экспертов (хотя при необходимости он на них ссылается). Он показывает, что наблюдать за птицами может каждый, кто обладает щепоткой знаний, огромным любопытством и большой увлеченностью. Берроуза не интересуют систематические исследования. Он не хочет встраивать свои наблюдения в какие-либо категории. Скорее он стремится прочувствовать, глубже понять и воспеть своеобразие каждой встречи, каждого места и каждого существа, о которых он пишет. Близость и радость общения с природой для него, кажется, гораздо важнее теории или понимания. Берроуз, безусловно, любознателен и пытлив, но его едва ли назовешь методичным. Трудно представить его пишущим научную статью.
В его наблюдениях есть что-то подвижное, почти хаотичное. Его типичное эссе о природе — вереница зарисовок, посвященных той или иной птице. Их объединяют не только тематика, но и тон и чувственность вместо сюжета или доводов. Многие эссе в сборнике «Триллиум» резко обрываются, будто в ручке закончились чернила; у них нет какого-либо заключения. Они привлекают не увлекательным сюжетом и не убедительностью аргументов, а тем, что предлагают образец насыщенной и полноценной жизни, проведенной в контакте с природой.
Wake-robin — народное название белого триллиума (Trillium grandiflorum), североамериканского лесного растения. Берроуз выбрал его для своей первой книги о природе, поскольку цветение триллиума служит приметой наступления весны и возвращения перелетных птиц.
Джон Берроуз на фоне холмистых пастбищ в Роксбери, штат Нью-Йорк — месте, где он родился и провел детство. Снимок около 1915 года из коллекции музея Генри Форда
Характер Берроуза побуждает к подражанию и предлагает надежду. Он обращается к читателю просто и непринужденно, совсем не так, как другие современные ему авторы-натуралисты. В широкой традиции литературы о природе, включающей естественную историю, путевые заметки и исследования, тексты Берроуза находятся ближе к скромному, локальному, любительскому полюсу, по соседству с произведениями таких его предшественников, как Гилберт Уайт. Он не отправляется в далекие экзотические края и не стремится к масштабным обобщениям, как Александр фон Гумбольдт или Чарльз Дарвин. Ему чужды драматические приключения в духе Френсиса Паркмана или Теодора Рузвельта. Он не выставляет себя ученым-героем, рискующим жизнью ради науки, в отличие от Джона Фримонта, Джона Пауэлла или Кларенса Кинга. Он не пытается совмещать серьезные исследования с захватывающим повествованием в высокой литературной манере, как Кинг, который описал пейзажи Сьерра-Невады с отсылками на Джона Рескина и Данте. В отличие от Торо, особенно раннего, Берроуз не использует природу как отправную точку для размышлений о нравственной философии или критики общества. Природа привлекает его своей внутренней красотой. От Мьюра он отличается тем, что не превращает природу в предмет проповеди и не стремится обратить читателя в свою веру. Если Берроуз и хочет кого-то вдохновить или изменить, то своим примером, да и то совсем ненавязчиво.
Это заметно даже в тех текстах, которые ближе всего к популярным тогда жанрам путевых заметок и приключений — например, в эссе «На Адирондаке» и в «Березовых прогулках», посвященных Катскилльским горам. Несмотря на отдаленную глухую местность, Берроуз смягчает привычные трудности и опасности (риск потеряться, промокнуть или оказаться съеденным мошкарой) и уделяет внимания тому, что под рукой (птицам и цветам), а не величественным пейзажам и сильным чувствам, которые те пробуждают. Иными словами, в каком бы облике и в каком бы месте ни представала перед ним природа, Берроуз встречает ее с одинаковым любопытством и любовью. В результате каждое эссе проникнуто ровным, добродушным и ободряющим настроением. Рассказчика ведет вперед невинное любопытство, которое вознаграждается с избытком. Он постоянно находит поводы для радости и возвращается (как нам кажется), полный свежести, вдохновения и удовлетворения. Такой образ жизни привлекателен и доступен каждому. Нам остается лишь следовать примеру рассказчика. <…>
Берроуз становится обаятельным гидом, чья заинтересованность и наслаждение природой вызывают желание ему подражать. Он счастливый человек, и нам самим хочется испытать такое счастье. Он обещает, что радость можно найти в упоении природой, которая находится буквально за порогом нашего дома. Эта основополагающая модель отношений с природой подкрепляется и стилем его прозы. Он чередует повествование от третьего и первого лица, причем к первому лицу прибегает ровно настолько часто, чтобы вызвать ощущение откровенности и близости, но не настолько, чтобы наше внимание переключилось с предмета описания на самого рассказчика. Его тон разговорный, настроение добродушное, манера изложения искренняя и непринужденная, будто он каждый раз видит все вокруг впервые. Разнообразные структуры предложения и относительно простой синтаксис создают ощущение спонтанности, будто Берроуз записывает первое, что придет ему в голову. Меткие метафоры и сравнения вызывают яркие образы, но не складываются в единую тематическую систему, не образуют символических рядов или лейтмотивов, раскрывающих некий глубокий смысл.
Это заметно даже в тех текстах, которые ближе всего к популярным тогда жанрам путевых заметок и приключений — например, в эссе «На Адирондаке» и в «Березовых прогулках», посвященных Катскилльским горам. Несмотря на отдаленную глухую местность, Берроуз смягчает привычные трудности и опасности (риск потеряться, промокнуть или оказаться съеденным мошкарой) и уделяет внимания тому, что под рукой (птицам и цветам), а не величественным пейзажам и сильным чувствам, которые те пробуждают. Иными словами, в каком бы облике и в каком бы месте ни представала перед ним природа, Берроуз встречает ее с одинаковым любопытством и любовью. В результате каждое эссе проникнуто ровным, добродушным и ободряющим настроением. Рассказчика ведет вперед невинное любопытство, которое вознаграждается с избытком. Он постоянно находит поводы для радости и возвращается (как нам кажется), полный свежести, вдохновения и удовлетворения. Такой образ жизни привлекателен и доступен каждому. Нам остается лишь следовать примеру рассказчика. <…>
Берроуз становится обаятельным гидом, чья заинтересованность и наслаждение природой вызывают желание ему подражать. Он счастливый человек, и нам самим хочется испытать такое счастье. Он обещает, что радость можно найти в упоении природой, которая находится буквально за порогом нашего дома. Эта основополагающая модель отношений с природой подкрепляется и стилем его прозы. Он чередует повествование от третьего и первого лица, причем к первому лицу прибегает ровно настолько часто, чтобы вызвать ощущение откровенности и близости, но не настолько, чтобы наше внимание переключилось с предмета описания на самого рассказчика. Его тон разговорный, настроение добродушное, манера изложения искренняя и непринужденная, будто он каждый раз видит все вокруг впервые. Разнообразные структуры предложения и относительно простой синтаксис создают ощущение спонтанности, будто Берроуз записывает первое, что придет ему в голову. Меткие метафоры и сравнения вызывают яркие образы, но не складываются в единую тематическую систему, не образуют символических рядов или лейтмотивов, раскрывающих некий глубокий смысл.
Джон Берроуз и утка, около 1915 года. Кадр из коллекции музея Генри Форда
Для сравнения вспомним церковную образность, пронизывающую сочинения Мьюра, особенно «Мое первое лете в Сьерре»: валуны сравниваются с алтарями, борозды ледников — со строками Священного Писания, а водопады — с поющими хорами. Метафоры Альдо Леопольда в «Календаре песчаного графства» постоянно отсылают ко Второй мировой войне и речам Рузвельта, чтобы подчеркнуть: дикая природа заслуживает почета, уважения и защиты. Эдвард Эбби же описывает пустыни штата Юта через призму аскетической дисциплины, страданий и мистических видений, чтобы найти частичное объяснение тому, почему он туда сбегает от Америки эпохи холодной войны с ее материализмом, угнетением и лицемерием. Метафоры Берроуза, напротив, всегда порождаются непосредственной ситуацией. В его сочинениях почти нет иронии. Разумеется, у прозы писателя нет и того своенравного, парадоксального компонента, который доведен до блеска у Торо в «Уолдене»: там читателя словно дразнят белыми пробелами между словами, чтобы тот больше думал не о том, о чем они говорят, а о том, о чем умалчивают.
Говоря о темах Берроуза и его видении природы, необходимо указать, о чем он не писал. Вашингтон в его времена был столицей воюющей страны, полной солдат, больниц и складов армейского снаряжения. В сочинениях Берроуза об этом нет ни слова, нет даже намека, словно Гражданской войны и не было. Перед нами предстает безмятежная природа, будто не затронутая происходящим и сохраняющая свою первозданную невинность и красоту. В сборнике «Триллиум» и других текстах о природе он также редко упоминает освоение фронтира, коренные народы, рабство, технологический прогресс или что-либо, связанное с бизнесом или политикой. Эти темы постоянно обсуждались во времена писателя и наверняка занимали важное место в головах читателей. В этом смысле можно сказать, что творчество Берроуза шло против течения крупных культурных и политических тенденций эпохи. По его текстам вы никогда не догадаетесь, что он застал Позолоченный век и учился в одной школе вместе с Джеем Гулдом. <…>
Казалось бы, Берроуз должен был одним из первых присоединиться к движению за охрану природы, которое в его времена только начинало набирать силу. Однако в его мировоззрении нет героических стереотипов, связанных с дикими местностями и Западом, встречающихся у Эмерсона, Торо, Джеймса Фенимора Купера, Вашингтона Ирвинга и Френсиса Паркмана. Он не описывает освоение фронтира как победу цивилизации над варварством, возделанной земли над бесплодной, дисциплины и созидания над ленью и запустением. Он не воспевает дикую природу как обитель красоты, правды, здоровья и естественной добродетели. Природа Берроуза — это сочетание дикой местности и цивилизации: небольшие фермы, мозаики из пастбищ и чащ, вторичные леса, заросшие берега и лесистые обочины дорог, городские парки, участки Катскилльских гор, где прежде снимали кору с болиголова, а также вырубленные склоны холмов и заброшенные плавильни в Адирондаке. Несмотря на сильное воздействие человека на эти места — сопоставимое, осмелюсь предположить, с культурными травмами, нанесенными войной — Берроуз видит здесь изобилие птиц, цветов и мелких животных. Природа все перенесла, а общение с ней может восстановить силы, исцелить и спасти человека. <…> Берроуз не ищет тайны в далеком и экзотическом, а ценит привычное и скромное. Он не обещает перерождения через насилие, а предлагает искупление через близость и внимание.
Говоря о темах Берроуза и его видении природы, необходимо указать, о чем он не писал. Вашингтон в его времена был столицей воюющей страны, полной солдат, больниц и складов армейского снаряжения. В сочинениях Берроуза об этом нет ни слова, нет даже намека, словно Гражданской войны и не было. Перед нами предстает безмятежная природа, будто не затронутая происходящим и сохраняющая свою первозданную невинность и красоту. В сборнике «Триллиум» и других текстах о природе он также редко упоминает освоение фронтира, коренные народы, рабство, технологический прогресс или что-либо, связанное с бизнесом или политикой. Эти темы постоянно обсуждались во времена писателя и наверняка занимали важное место в головах читателей. В этом смысле можно сказать, что творчество Берроуза шло против течения крупных культурных и политических тенденций эпохи. По его текстам вы никогда не догадаетесь, что он застал Позолоченный век и учился в одной школе вместе с Джеем Гулдом. <…>
Казалось бы, Берроуз должен был одним из первых присоединиться к движению за охрану природы, которое в его времена только начинало набирать силу. Однако в его мировоззрении нет героических стереотипов, связанных с дикими местностями и Западом, встречающихся у Эмерсона, Торо, Джеймса Фенимора Купера, Вашингтона Ирвинга и Френсиса Паркмана. Он не описывает освоение фронтира как победу цивилизации над варварством, возделанной земли над бесплодной, дисциплины и созидания над ленью и запустением. Он не воспевает дикую природу как обитель красоты, правды, здоровья и естественной добродетели. Природа Берроуза — это сочетание дикой местности и цивилизации: небольшие фермы, мозаики из пастбищ и чащ, вторичные леса, заросшие берега и лесистые обочины дорог, городские парки, участки Катскилльских гор, где прежде снимали кору с болиголова, а также вырубленные склоны холмов и заброшенные плавильни в Адирондаке. Несмотря на сильное воздействие человека на эти места — сопоставимое, осмелюсь предположить, с культурными травмами, нанесенными войной — Берроуз видит здесь изобилие птиц, цветов и мелких животных. Природа все перенесла, а общение с ней может восстановить силы, исцелить и спасти человека. <…> Берроуз не ищет тайны в далеком и экзотическом, а ценит привычное и скромное. Он не обещает перерождения через насилие, а предлагает искупление через близость и внимание.
Джей Гулд (1836−1892) — американский финансист и железнодорожный магнат.
Джон Берроуз читает книгу внучке Элизабет на крыльце своего дома (Роксбери, штат Нью-Йорк). Около 1910 года
Нетрудно представить, почему книги Берроуза привлекали городского читателя, далекого от героических образов дикой местности и утомленного войной, классовой борьбой, а также экономической несправедливостью и потрясениями эпохи laissez-faire. Природа этого писателя демократична, радостна, доступна каждому, вынослива и не знает религиозных границ, как и природа его наставника Уолта Уитмена. В эссе Берроуза читатель находит пример внимательного наблюдения, которое может подарить счастье и умиротворение. Именно к этому, в отличие от профессионала, стремится любитель. Поэтому можно сказать, что Берроуз стал голосом надежды, а его работы — своеобразным лекарством.
Возможно, именно из-за этого он так быстро впал в безвестность после смерти. Библиотека подобных сочинений должна постоянно пополняться, как материалы еженедельной колонки уважаемого журналиста. Иногда эссе Берроуза напоминают мне современные блоги, которые привлекают яркой личностью автора и его неожиданными наблюдениями о жизни и работе. И тем и другим присущи спонтанность и открытость, у них нет ни строгой структуры, ни сюжета; и те и другие принадлежат к любительской традиции и отражают труд ума и сердца. И те и другие неотрывно связаны с личностью автора — можно даже сказать, что текст становится ее воплощением, поэтому с его кончиной в эссе и публикациях гаснет свет. Мы всегда читаем такие тексты в ожидании продолжения.
Думаю, еще одна причина, почему Берроуз оказался в тени, связана с господством модернизма, достигшего своего интеллектуального и художественного пика в период до и после его смерти. Модернизму свойственно городское, индустриальное мироощущение, он преклоняется перед механикой теории, возвышенными абстракциями и монументальной геометрией. Он отвергает сентиментальность, органическую сложность, беспорядок, орнамент, декоративность, вегетативные формы — словом, всё, что связано с «природой». Модернизм — это энергия, динамика, прямые линии, плоские поверхности и правильные углы. Он обращен к форме и абстракции, а не к росту и неоднозначности; к городам, а не садам; к физике и инженерии, а не биологии; его интересуют пули, а не птицы. Берроуз и модернизм не сочетались ни по своему мироощущению, ни в художественных принципах. Для модерниста само понятие «городская природа» было бы бессмысленным, а методы Берроуза показались бы ему сентиментальными, реакционными и буржуазными.<…>
Возможно, именно из-за этого он так быстро впал в безвестность после смерти. Библиотека подобных сочинений должна постоянно пополняться, как материалы еженедельной колонки уважаемого журналиста. Иногда эссе Берроуза напоминают мне современные блоги, которые привлекают яркой личностью автора и его неожиданными наблюдениями о жизни и работе. И тем и другим присущи спонтанность и открытость, у них нет ни строгой структуры, ни сюжета; и те и другие принадлежат к любительской традиции и отражают труд ума и сердца. И те и другие неотрывно связаны с личностью автора — можно даже сказать, что текст становится ее воплощением, поэтому с его кончиной в эссе и публикациях гаснет свет. Мы всегда читаем такие тексты в ожидании продолжения.
Думаю, еще одна причина, почему Берроуз оказался в тени, связана с господством модернизма, достигшего своего интеллектуального и художественного пика в период до и после его смерти. Модернизму свойственно городское, индустриальное мироощущение, он преклоняется перед механикой теории, возвышенными абстракциями и монументальной геометрией. Он отвергает сентиментальность, органическую сложность, беспорядок, орнамент, декоративность, вегетативные формы — словом, всё, что связано с «природой». Модернизм — это энергия, динамика, прямые линии, плоские поверхности и правильные углы. Он обращен к форме и абстракции, а не к росту и неоднозначности; к городам, а не садам; к физике и инженерии, а не биологии; его интересуют пули, а не птицы. Берроуз и модернизм не сочетались ни по своему мироощущению, ни в художественных принципах. Для модерниста само понятие «городская природа» было бы бессмысленным, а методы Берроуза показались бы ему сентиментальными, реакционными и буржуазными.<…>
Джон Берроуз в кресле-качалке в хижине «Слабсайдс» (Вест-Парк, штат Нью-Йорк). Около 1900 года
Парадоксальным образом Берроуза также не поддержало природоохранное движение, набиравшее силу в 1920–1930-е годы. Тогда оно было сосредоточено на сохранении дикой местности и создании крупных национальных парков — например, на территории Сьерре-Невады, южных Скалистых гор и Олимпик-Маунтинс. Яркие защитники дикой природы (Боб Маршалл , Альдо Леопольд, Сигурд Олсон и другие) верили в добродетели жизни на фронтире и ценили дикую природу как место, где можно сохранить мужские навыки первопроходцев. На карту был поставлен национальный характер, а экология и биоразнообразие стали ориентиром гораздо позже. Даже в 1968 году Эдвард Эбби в книге «Пустынный солитер» утверждал, что защита дикой природы нужна потому, что она воспитывает характер и мужские добродетели. С этой точки зрения первоначальное представление о дикой природе как о мере всех вещей — и отдельных людей, и общественных институтов, — выглядит своеобразной реакцией против модернизма и современности вообще.
В книге «Джон Мьюр и его наследие» Стивен Фокс пишет: «У истоков природоохранного движения лежал религиозный протест против современности». Дикий рай Мьюра — это очевидное противопоставление городской пустоши Т. С. Элиота. Оба образа одинаково чрезмерны и абстрактны. Такие категоричные суждения хороши для политики: они делают риторику убедительнее, побуждают массы к действию, порождают идеологию и экстремизм. В течение нескольких десятилетий после смерти Берроуза подобные настроения господствовали не только в Америке, но и по всему миру. Неудивительно, что он так быстро потерял популярность.
Американское экологическое движение прошло четыре крупных стадии. Сначала возникло природоохранное движение, сосредоточенное на бережном отношении к природным ресурсам. Целью было мудрое и дальновидное их использование ради наибольшего блага для наибольшего числа людей. Затем на первый план вышло сохранение дикой природы — сначала как пространства для развития характера, а позднее и как среды обитания, важной для биоразнообразия. Большие участки отдаленных земель получили статус национальных парков и охраняемых территорий. После публикации «Безмолвной весны» Рейчел Карсон наступила третья стадия. Акцент сместился на места проживания людей и окружающую их среду, которые нужно очистить и восстановить для улучшения качества жизни. Именно тогда мы и начали говорить о таком понятии, как «окружающая среда». Сейчас, в начале XXI века, мы вступили в эпоху устойчивого развития. На этой стадии локальное и глобальное связываются воедино, а главная задача — преобразовать саму культуру, чтобы человечество и природа, по выражению Томаса Берри, взаимно обогащали друг друга. Главная цель устойчивого развития — примирение. От дихотомического мышления и идеологической риторики мы движемся к всеохватной, по-настоящему экологической модели отношений.
Думаю, именно поэтому Берроуз снова стал акутальным автором. Он предложил модель отношений с природой, которая подходит миру в условиях устойчивого развития. Его природа — близкая, знакомая, неоднородная, неоднозначная и настоящая. В ней живут и работают люди — в городах и рядом с ними. Природа не только дает им пищу и материальные удобства, но и радует своей красотой, разнообразием и сложностью. Читатель, последовавший примеру Берроуза, знает, какое счастье можно получить от птичьих песен. В таком взаимодействии, невероятно ярко описанном в произведениях натуралиста, человек и птица действительно обогащают друг друга. Такой стиль жизни мне по душе. Кому бы не хотелось чувствовать себя так всегда?».
В книге «Джон Мьюр и его наследие» Стивен Фокс пишет: «У истоков природоохранного движения лежал религиозный протест против современности». Дикий рай Мьюра — это очевидное противопоставление городской пустоши Т. С. Элиота. Оба образа одинаково чрезмерны и абстрактны. Такие категоричные суждения хороши для политики: они делают риторику убедительнее, побуждают массы к действию, порождают идеологию и экстремизм. В течение нескольких десятилетий после смерти Берроуза подобные настроения господствовали не только в Америке, но и по всему миру. Неудивительно, что он так быстро потерял популярность.
Американское экологическое движение прошло четыре крупных стадии. Сначала возникло природоохранное движение, сосредоточенное на бережном отношении к природным ресурсам. Целью было мудрое и дальновидное их использование ради наибольшего блага для наибольшего числа людей. Затем на первый план вышло сохранение дикой природы — сначала как пространства для развития характера, а позднее и как среды обитания, важной для биоразнообразия. Большие участки отдаленных земель получили статус национальных парков и охраняемых территорий. После публикации «Безмолвной весны» Рейчел Карсон наступила третья стадия. Акцент сместился на места проживания людей и окружающую их среду, которые нужно очистить и восстановить для улучшения качества жизни. Именно тогда мы и начали говорить о таком понятии, как «окружающая среда». Сейчас, в начале XXI века, мы вступили в эпоху устойчивого развития. На этой стадии локальное и глобальное связываются воедино, а главная задача — преобразовать саму культуру, чтобы человечество и природа, по выражению Томаса Берри, взаимно обогащали друг друга. Главная цель устойчивого развития — примирение. От дихотомического мышления и идеологической риторики мы движемся к всеохватной, по-настоящему экологической модели отношений.
Думаю, именно поэтому Берроуз снова стал акутальным автором. Он предложил модель отношений с природой, которая подходит миру в условиях устойчивого развития. Его природа — близкая, знакомая, неоднородная, неоднозначная и настоящая. В ней живут и работают люди — в городах и рядом с ними. Природа не только дает им пищу и материальные удобства, но и радует своей красотой, разнообразием и сложностью. Читатель, последовавший примеру Берроуза, знает, какое счастье можно получить от птичьих песен. В таком взаимодействии, невероятно ярко описанном в произведениях натуралиста, человек и птица действительно обогащают друг друга. Такой стиль жизни мне по душе. Кому бы не хотелось чувствовать себя так всегда?».