Кто боится атомной бомбы?
Оксана Тимофеева
Развивая идеи книги «Солнечная политика», Оксана Тимофеева рассматривает атомный век как столкновение утопии и катастрофы: поиск неисчерпаемой энергии превращается в вопрос о пределах человеческой свободы.
Салли Макклоски на пуантах на горе Чарлстон (Невада) на фоне ядерного испытания. 1953 год
В 1895 году русский космист и теоретик космонавтики Константин Циолковский опубликовал научно-фантастический роман «Грезы о земле и небе», в котором затрагивается идея возможной колонизации галактики Млечный Путь. В романе, среди прочего, описывается пояс астероидов вокруг Солнца, населенный колонистами с более крупных планет, которые преодолели гравитацию и эволюционировали в новую, в высшей степени разумную форму жизни. Близость к Солнцу позволяет им перенаправлять силу его лучей и распоряжаться ею по своему усмотрению. Для наиболее эффективного использования солнечной энергии эти постчеловеческие сообщества разбирают планеты на элементы и превращают их в «ожерелье», которое состоит из колец, рассеянных в космосе и «вертящихся вокруг Солнца, как обод колеса вокруг его втулки».
Схожую идею в 1960 году популяризировал физик-теоретик Фримен Дайсон. Он предположил, что растущие энергетические потребности технологически развитых цивилизаций неизбежно приведут к образованию подобного рода мегаструктур вокруг звезд, и если мы обнаружим их следы в космосе, это станет свидетельством существования развитых форм разумной внеземной жизни. Возможны различные версии так называемой сферы Дайсона, но основной принцип остается неизменным: это искусственная инфраструктура, охватывающая Солнце, которая позволяет по-максимуму использовать его энергию, избегая при этом разрушительной силы его излучения.
В 1964 году советский астроном Николай Кардашев предложил измерять уровень технологического развития по количеству энергии, которой овладела цивилизация. На шкале Кардашева различают несколько типов цивилизаций. Первая называется планетарной цивилизацией: она пользуется только той энергией, которая доступна на ее собственной планете. Вторая — звездная: она использует и контролирует энергию своей планетной системы. Третья — галактическая цивилизация, располагающая всей энергией своей галактики, например, Млечного Пути. Есть еще два, более спекулятивных уровня: четвертый тип цивилизации — вселенский, и пятый — мультивселенский; такая цивилизация настолько могущественна, что способна сама создавать вселенные, подобно Богу. На данный момент человечество не достигло даже первого уровня. Оно еще не стало планетарной цивилизацией, технически приспособленной для колонизации других планет. Перспектива освоения Марса уже выглядит реалистичной, но дальнейшая экспансия в открытый космос потребует гораздо больше энергии.
Схожую идею в 1960 году популяризировал физик-теоретик Фримен Дайсон. Он предположил, что растущие энергетические потребности технологически развитых цивилизаций неизбежно приведут к образованию подобного рода мегаструктур вокруг звезд, и если мы обнаружим их следы в космосе, это станет свидетельством существования развитых форм разумной внеземной жизни. Возможны различные версии так называемой сферы Дайсона, но основной принцип остается неизменным: это искусственная инфраструктура, охватывающая Солнце, которая позволяет по-максимуму использовать его энергию, избегая при этом разрушительной силы его излучения.
В 1964 году советский астроном Николай Кардашев предложил измерять уровень технологического развития по количеству энергии, которой овладела цивилизация. На шкале Кардашева различают несколько типов цивилизаций. Первая называется планетарной цивилизацией: она пользуется только той энергией, которая доступна на ее собственной планете. Вторая — звездная: она использует и контролирует энергию своей планетной системы. Третья — галактическая цивилизация, располагающая всей энергией своей галактики, например, Млечного Пути. Есть еще два, более спекулятивных уровня: четвертый тип цивилизации — вселенский, и пятый — мультивселенский; такая цивилизация настолько могущественна, что способна сама создавать вселенные, подобно Богу. На данный момент человечество не достигло даже первого уровня. Оно еще не стало планетарной цивилизацией, технически приспособленной для колонизации других планет. Перспектива освоения Марса уже выглядит реалистичной, но дальнейшая экспансия в открытый космос потребует гораздо больше энергии.
Рой Дайсона: система орбитальных коллекторов, улавливающих энергию звезды
Вопрос энергии критически важен для будущего человечества. Сегодня выделяют три ее основных источника: 1) ископаемое топливо (нефть, газ, уголь); 2) возобновляемые источники (ветер, солнце, вода) и 3) ядерная энергия (атом). Каждый из них несет свои риски и вред, и каждый играет свою роль в драме апокалипсиса, которая в очередной раз разыгрывается на сцене человеческой истории: сжигание ископаемого топлива ведет к углеродным выбросам и изменению климата; инфраструктура возобновляемой энергетики способствует утрате биоразнообразия; а угроза, исходящая от ядерной энергии, связана с радиоактивными отходами и техногенными катастрофами, такими как Фукусима в 2011-м или Чернобыль в 1986 году.
Несмотря на повсеместную риторику об устойчивом развитии и плавном переходе от «грязного» ископаемого топлива к «чистой» зеленой энергетике, ядерная энергия по-прежнему предлагает гораздо большие производственные мощности для позднего капитализма с его стремительно растущими масштабами технологического развития. На современных АЭС энергия извлекается за счет деления ядер: атомы урана принудительно расщепляются, а высвобождаемые при этом частицы заставляют распадаться соседние атомы, запуская цепную реакцию. Однако существует и другой, куда более мощный источник — термоядерный синтез, когда энергия выделяется при столкновении и слиянии двух атомов в один — например, когда водород образует гелий. По эффективности синтез в несколько раз превосходит деление и при этом, возможно, не оставляет высокорадиоактивных отходов. Эта энергия — потенциально неисчерпаемая и безопасная — открывает перед человечеством горизонт подлинной утопии.
С чисто технической точки зрения, Солнце — самый большой и мощный термоядерный реактор в нашей планетной системе, первоисточник энергии и самой жизни на Земле. Для колонизации космического пространства нам потребуется нечто подобное — своего рода заменитель Солнца. Для этого на Земле нужно воссоздать солнечные условия: экстремальные температуру и давление, которые заставят атомы сливаться. Однако важно не только запустить реакцию, но и научиться ею управлять, поддерживая стабильность сверхгорячей плазмы. Сегодня в мире существует несколько типов термоядерных реакторов, включая наиболее популярные токамаки, но все они потребляют больше энергии, чем производят, а сама реакция длится недолго. Как только они начнут стабильно производить больше, чем потребляют, человечество сможет создавать новые сверхмощные технологии, которые позволят перемещаться на огромные расстояния и колонизировать всю Солнечную систему, включая само Солнце. Предполагается, что это удовлетворит энергетические нужды человечества на многие эпохи вперед.
Несмотря на повсеместную риторику об устойчивом развитии и плавном переходе от «грязного» ископаемого топлива к «чистой» зеленой энергетике, ядерная энергия по-прежнему предлагает гораздо большие производственные мощности для позднего капитализма с его стремительно растущими масштабами технологического развития. На современных АЭС энергия извлекается за счет деления ядер: атомы урана принудительно расщепляются, а высвобождаемые при этом частицы заставляют распадаться соседние атомы, запуская цепную реакцию. Однако существует и другой, куда более мощный источник — термоядерный синтез, когда энергия выделяется при столкновении и слиянии двух атомов в один — например, когда водород образует гелий. По эффективности синтез в несколько раз превосходит деление и при этом, возможно, не оставляет высокорадиоактивных отходов. Эта энергия — потенциально неисчерпаемая и безопасная — открывает перед человечеством горизонт подлинной утопии.
С чисто технической точки зрения, Солнце — самый большой и мощный термоядерный реактор в нашей планетной системе, первоисточник энергии и самой жизни на Земле. Для колонизации космического пространства нам потребуется нечто подобное — своего рода заменитель Солнца. Для этого на Земле нужно воссоздать солнечные условия: экстремальные температуру и давление, которые заставят атомы сливаться. Однако важно не только запустить реакцию, но и научиться ею управлять, поддерживая стабильность сверхгорячей плазмы. Сегодня в мире существует несколько типов термоядерных реакторов, включая наиболее популярные токамаки, но все они потребляют больше энергии, чем производят, а сама реакция длится недолго. Как только они начнут стабильно производить больше, чем потребляют, человечество сможет создавать новые сверхмощные технологии, которые позволят перемещаться на огромные расстояния и колонизировать всю Солнечную систему, включая само Солнце. Предполагается, что это удовлетворит энергетические нужды человечества на многие эпохи вперед.
Токамак — установка для управляемого термоядерного синтеза, в которой плазма удерживается магнитным полем
Сфера Дайсона — и подобные ей конструкции — выведет нас на второй уровень по шкале Кардашева. Этот переход потребует колоссальных ресурсов: чтобы собрать достаточно материалов для строительства такой мегаструктуры, поколениям будущего придется разобрать на элементы все планеты Солнечной системы. Всё, что мы называем природой, будет уничтожено ради создания последнего Города Солнца, в котором будут жить те, кто придет после нас.
Технооптимистические утопии такого рода, особенно популярные в середине XX века, направлены в бесконечность. Конец света в них связан не с глобальным потеплением, а скорее, с остыванием и тепловой смертью Вселенной в очень отдаленном будущем. Сфера Дайсона — лишь один из примеров фантастической веры в то, что человечество сможет прожить так же долго, как само Солнце, или даже дольше. Однако Солнце не вечно: через несколько миллиардов лет оно превратится в красного гиганта, затем в белого карлика и в конце концов остынет, подчинившись энтропии. Одно из спекулятивных решений этой проблемы — так называемый «рой Дайсона». Если человечеству удастся овладеть термоядерной энергией в объемах, достаточных для освоения Солнечной системы, то, используя колоссальные запасы солнечной энергии, оно сможет превратить эту звезду — пока она еще жива — в средство передвижения. Окружив Солнце плотным «роем», люди в буквальном смысле оседлают его, чтобы отправиться к новым звездам и продолжить экспансию во Вселенной.
С точки зрения философии такую экспансию можно назвать «дурной бесконечностью». Этот гегелевский термин описывает бесконечную линейную прогрессию — движение, которое никогда не достигает цели и, по сути, ни к чему не приводит. Такова колониальная модель капитализма, при которой все живые и небесные тела понимаются как ресурс, и которая проецирует себя в бесконечность. Предполагается, что после колонизации Земли мы перейдем к освоению других планет или даже галактик, попутно уничтожая уже завоеванные территории ради дальнейшего продвижения. Впереди — всё новые горизонты, позади — всё больше руин.
Технооптимистические утопии такого рода, особенно популярные в середине XX века, направлены в бесконечность. Конец света в них связан не с глобальным потеплением, а скорее, с остыванием и тепловой смертью Вселенной в очень отдаленном будущем. Сфера Дайсона — лишь один из примеров фантастической веры в то, что человечество сможет прожить так же долго, как само Солнце, или даже дольше. Однако Солнце не вечно: через несколько миллиардов лет оно превратится в красного гиганта, затем в белого карлика и в конце концов остынет, подчинившись энтропии. Одно из спекулятивных решений этой проблемы — так называемый «рой Дайсона». Если человечеству удастся овладеть термоядерной энергией в объемах, достаточных для освоения Солнечной системы, то, используя колоссальные запасы солнечной энергии, оно сможет превратить эту звезду — пока она еще жива — в средство передвижения. Окружив Солнце плотным «роем», люди в буквальном смысле оседлают его, чтобы отправиться к новым звездам и продолжить экспансию во Вселенной.
С точки зрения философии такую экспансию можно назвать «дурной бесконечностью». Этот гегелевский термин описывает бесконечную линейную прогрессию — движение, которое никогда не достигает цели и, по сути, ни к чему не приводит. Такова колониальная модель капитализма, при которой все живые и небесные тела понимаются как ресурс, и которая проецирует себя в бесконечность. Предполагается, что после колонизации Земли мы перейдем к освоению других планет или даже галактик, попутно уничтожая уже завоеванные территории ради дальнейшего продвижения. Впереди — всё новые горизонты, позади — всё больше руин.
Концепция звёздного двигателя (двигатель Шкадова) — управление движением звезды с помощью отражающей мегаструктуры
Но существуют и альтернативные футуристические фантазии. Пожалуй, самая радикальная из них принадлежит советскому философу Эвальду Ильенкову. В 1956 году он написал совершенно поразительное эссе под названием «Космология духа», «философско-поэтическую фантасмагорию, опирающуюся на принципы диалектического материализма». «Космология духа» не могла выйти при жизни Ильенкова, и на то есть веские причины: в тексте убедительнейшим образом доказывается, что цель существования человечества и его высшая миссия — уничтожить себя и всю Вселенную заодно.
Переводя гегелевскую идею субстанции как субъекта на язык диалектического материализма, Ильенков утверждает, что материя разумна. Не везде и не всегда, но где-то, когда-то материя развивается в сознательную форму, и потому как целое она обладает мышлением в качестве одного из своих атрибутов — не случайным, а необходимым. Высшая точка развития мыслящей материи — это человеческий разум, но не тот, который у нас есть сейчас, а тот, который возникнет в будущем вместе с развитием прогрессивных коммунистических технологий, когда человечество расширится и в конечном итоге станет совершенным, как бог. Ильенков, конечно, атеист: нет бога, кроме человеческого духа, который устремляется в бесконечность. Естественным пределом на пути его продвижения является тепловая смерть Вселенной из-за энтропии. Ильенков задается вопросом: как обратить этот процесс вспять? Задача не в том, чтобы пережить смерть Солнца, а в том, чтобы воскресить его силой науки и технологий.
По Ильенкову, процесс энтропии не может быть обращен вспять естественным путем. Необходимо сознательное вмешательство в природный ход вещей. Энтропия ведет к охлаждению Солнца и планет: всё обречено на гибель в холоде и темноте. Противоположность этому процессу — огонь. И поэтому мы здесь: чтобы разжечь этот огонь.
Переводя гегелевскую идею субстанции как субъекта на язык диалектического материализма, Ильенков утверждает, что материя разумна. Не везде и не всегда, но где-то, когда-то материя развивается в сознательную форму, и потому как целое она обладает мышлением в качестве одного из своих атрибутов — не случайным, а необходимым. Высшая точка развития мыслящей материи — это человеческий разум, но не тот, который у нас есть сейчас, а тот, который возникнет в будущем вместе с развитием прогрессивных коммунистических технологий, когда человечество расширится и в конечном итоге станет совершенным, как бог. Ильенков, конечно, атеист: нет бога, кроме человеческого духа, который устремляется в бесконечность. Естественным пределом на пути его продвижения является тепловая смерть Вселенной из-за энтропии. Ильенков задается вопросом: как обратить этот процесс вспять? Задача не в том, чтобы пережить смерть Солнца, а в том, чтобы воскресить его силой науки и технологий.
По Ильенкову, процесс энтропии не может быть обращен вспять естественным путем. Необходимо сознательное вмешательство в природный ход вещей. Энтропия ведет к охлаждению Солнца и планет: всё обречено на гибель в холоде и темноте. Противоположность этому процессу — огонь. И поэтому мы здесь: чтобы разжечь этот огонь.
В какой-то, очень высокой точке своего развития мыслящие существа, осуществляя свой космологический долг и жертвуя собой, производят сознательно космическую катастрофу — вызывая процесс, обратный «тепловому умиранию» космической материи, т. е. вызывая процесс, ведущий к возрождению умирающих миров в виде космического облака раскаленного газа и пара. <…> Попросту говоря, этот акт осуществляется в форме грандиозного космического взрыва, имеющего цепной характер, и материалом которого (взрывчатым веществом) оказывается вся совокупность элементарных структур, рассеянных излучением по всему мировому пространству.
Ильенков не рассматривает термоядерный синтез, а говорит лишь о делении ядра, которое в его время было изучено гораздо лучше. Согласно его теории, чем меньше частица, тем больше энергии выделяется при ее расщеплении; он верил, что наука будущего будет стремиться к дроблению всё более мелких элементов материи. Если нам удастся расщепить самую малую из элементарных частиц, можно будет взорвать всю Вселенную. Открытие термоядерного синтеза делает эту техническую сторону его теории не вполне актуальной, но это не отменяет главного аргумента Ильенкова о предназначении человечества. Будь то деление или синтез — расщепление атома надвое или слияние двух атомов в один — мыслящие существа, по Ильенкову, в какой-то момент должны будут предотвратить естественную смерть Вселенной, нажав на красную кнопку. Сознательно уничтожить мир ради того, чтобы он вновь возник из акта собственного огненного разрушения. И этот круговорот материи, где конец совпадает с началом, являет собой, согласно Ильенкову, истинную гегелевскую бесконечность, опосредованную разумом: «Мышление, таким образом, и выступает как то самое звено всеобщего круговорота, посредством которого развитие мировой материи замыкается в форму круговорота — в образ змеи, кусающей себя за хвост, как любил выражать образ истинной (в противоположность „дурной“) бесконечности Гегель».
Карта реликтового излучения — теплового фона ранней Вселенной
Можно сказать, что космология Ильенкова представляет собой весьма своеобразную версию теории Большого взрыва, где временнáя перспектива обращена вспять и вписана в классическую философскую парадигму цикличности. Вероятно, он был знаком с работами Георгия Гамова, который в 1948 году предложил теорию «горячей Вселенной». Опираясь на идеи Александра Фридмана, Жоржа Леметра и других физиков, утверждавших, что Вселенная началась со взрыва, Гамов предположил, что первичное вещество было не только сверхплотным, но и сверхгорячим. В нем протекала ядерная реакция; иными словами, Большой взрыв был грандиозным ядерным взрывом. По мысли Ильенкова, подобный взрыв должен быть не природным процессом, а преднамеренным актом, насильственным вмешательством мыслящей материи. От физики мы переходим к метафизике — но к метафизике материалистической, укорененной в марксизме и диалектике.
Диалектическое ядро этой гипотезы предельно просто: конец Вселенной становится ее началом. Здесь нет места творению ex nihilo; напротив, это имманентная жизнь материи, которая воспроизводится собственными силами. Нам суждено спровоцировать космическую катастрофу — точно так же, как мыслящая материя прошлой Вселенной могла породить то, что наши физики называют Большим взрывом. Это уже случалось раньше и случится вновь. Это круг, истинная бесконечность. Мыслящая материя — связующее звено между концом и началом. Ее самопожертвование дает жизнь Вселенной бесконечное число раз.
Парадигма цикличности, в центре которой стоит огонь как разрушительная и созидательная первоматерия, уходит корнями в глубокую древность. Она берет начало у Гераклита, философа из Эфеса. Согласно Гераклиту, огонь есть «архэ» (ἀρχή) — начало и первый принцип мироздания. Один из самых знаменитых фрагментов Гераклита (XXXVII) гласит:
Диалектическое ядро этой гипотезы предельно просто: конец Вселенной становится ее началом. Здесь нет места творению ex nihilo; напротив, это имманентная жизнь материи, которая воспроизводится собственными силами. Нам суждено спровоцировать космическую катастрофу — точно так же, как мыслящая материя прошлой Вселенной могла породить то, что наши физики называют Большим взрывом. Это уже случалось раньше и случится вновь. Это круг, истинная бесконечность. Мыслящая материя — связующее звено между концом и началом. Ее самопожертвование дает жизнь Вселенной бесконечное число раз.
Парадигма цикличности, в центре которой стоит огонь как разрушительная и созидательная первоматерия, уходит корнями в глубокую древность. Она берет начало у Гераклита, философа из Эфеса. Согласно Гераклиту, огонь есть «архэ» (ἀρχή) — начало и первый принцип мироздания. Один из самых знаменитых фрагментов Гераклита (XXXVII) гласит:
κόσμον τόνδε τὸν αὐτὸν ἁπάντων οὔτε τις θεῶν οὔτε ἀνθρώπων ἐποίησε, ἀλλ᾿ ἦν αἰεὶ καὶ ἔστιν καὶ ἔσται πῦρ ἀείζωον, ἁπτόμενον μέτρα καὶ ἀποσβεννύμενον μέτρα
Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов и никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами воспламеняющимся и мерами угасающим.
Этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов и никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами воспламеняющимся и мерами угасающим.
Это утверждение полно парадоксов, и целой жизни не хватило бы на то, чтобы разгадать их до конца. Его исходные материалистические предпосылки во времена Гераклита, вероятно, звучали достаточно радикально. Космос — не творение, а непрерывный процесс, движимый энергией вечно живого огня. Он цикличен, а значит, будущее Вселенной — лишь отражение ее прошлого. Гераклит, живший за пять веков до нашей эры, ничего не знал о ядерных и термоядерных реакциях. И все же его интуиция поразительным образом созвучна с выводами современной космологии.
Учитывая, что ядерная энергетика — мирный атом, — исторически выросла из разработок ядерного оружия, еще одна идея Гераклита, а именно, что война есть «отец всего», также обретает новый смысл. Война созвучна гераклитовской диалектике: Вселенная находится в состоянии непрерывного течения, вечного становления; все переходит в свою противоположность; нет ничего неизменного, кроме самих перемен. Огонь — образ этого непрерывного движения. Он одновременно разрушителен и созидателен, но, более того, он разумен. Огонь задает ритм Вселенной в соответствии с рациональным принципом и законом, именуемым «логосом» (λόγος). Этот огненный логос — имманентный разум самой материи. Его онтологический статус парадоксален: он существует и не существует одновременно.
Учитывая, что ядерная энергетика — мирный атом, — исторически выросла из разработок ядерного оружия, еще одна идея Гераклита, а именно, что война есть «отец всего», также обретает новый смысл. Война созвучна гераклитовской диалектике: Вселенная находится в состоянии непрерывного течения, вечного становления; все переходит в свою противоположность; нет ничего неизменного, кроме самих перемен. Огонь — образ этого непрерывного движения. Он одновременно разрушителен и созидателен, но, более того, он разумен. Огонь задает ритм Вселенной в соответствии с рациональным принципом и законом, именуемым «логосом» (λόγος). Этот огненный логос — имманентный разум самой материи. Его онтологический статус парадоксален: он существует и не существует одновременно.
Уроборос. Алхимическая иллюстрация, XVIII век
Парменид Элейский (ок. 515 – ок. 450 до н. э.) — во многих отношениях антипод Гераклита. По мысли Парменида, сама идея, что нечто может одновременно существовать и не существовать, в корне ошибочна. Истина в том, что бытие есть, а небытия нет. Мы можем помыслить лишь то, что есть, но никогда — то, чего нет. В этом смысле мышление и бытие тождественны. В противовес Гераклиту, Парменид настаивал на неизменности бытия и иллюзорности становления. И, однако, как утверждал Хайдеггер в одном из интервью, именно в поэме Парменида, а не Гераклита, взорвалась атомная бомба — задолго до того, как человечество ее сконструировало.
Причем тут вообще Парменид? По мысли Хайдеггера, атомная бомба — логическое следствие западной метафизики, которая начинается с так называемого «забвения Бытия». Эта метафизическая операция стирает различие между сущим (всевозможными вещами, которые присутствуют) и самим Бытием, которое не присутствует. Хайдеггер говорит: то, что вещь есть — ее бытие — в строгом смысле не совпадает с тем, что она есть — то есть с сущим. Наша слепота по отношению к тому, что само не есть, но при этом дает всему быть, мешает нам постичь глубокую онтологическую сложность материальной вселенной. В этом — суть современной техники: она превращают любой исторический опыт в акт насилия над подлинной природой вещей. В парадигме техники, основанной на постпарменидовской западной метафизике, вещи просто «присутствуют» и находятся «в наличии»; мир как чувственное и осмысленное со-бытие всегда уже разрушен насильственным и объективирующим технологическим мировоззрением.
Любопытно наблюдать, как во второй половине XX века и страх перед ядерным оружием, и надежда на ядерную энергию черпали силы из одного источника — технологического мышления. Атом обещает человечеству бесконечный рост и космическую экспансию, в то время как ядерное оружие грозит его полным уничтожением. На самом деле эти две фантазии не конкурируют, а дополняют друг друга. Что если вслед за «мирным атомом» рассмотреть атомную бомбу сквозь призму той же диалектики «дурного» и «истинного»? И приложить эту мерку не только к бесконечности, но и концу человечества — к его дурному или же истинному завершению? Тогда ядерная война окажется «дурной конечностью» — пугающим горизонтом, который незримо определяет логику современных войн и служит инструментом геополитического сдерживания. Ядерные и термоядерные бомбы предстают элементами бесконечной экспансии и колонизации, цель которых — пережить Солнце; однако они же подталкивают нас к тому, чтобы ускорить его смерть в огне ядерной зимы. Это тупик «дурной бесконечности» капиталистического роста, заложенный в самой его логике: чем больше производится, тем больше разрушается.
Что же тогда представляет собой «истинная конечность»? Предлагает ли «гераклитовский коммунизм» ильенковского круга жизнеспособную альтернативу «парменидовскому капитализму» сферы Дайсона? Разумеется, идея Ильенкова о сознательном саморазрушении, соединяющая в себе две стороны — мирный атом, который позволит нам достичь конца Вселенной, и ядерное оружие (или нечто подобное), которое поможет этот конец осуществить, — звучит, мягко говоря, контринтуитивно. Для большинства из нас, потребителей позднего капитализма, такой образ мысли кажется абсолютно непостижимым, безумным и аморальным. Но вопрос остается открытым: какую истину предъявляет нам пугающее присутствие ядерных бомб?
Причем тут вообще Парменид? По мысли Хайдеггера, атомная бомба — логическое следствие западной метафизики, которая начинается с так называемого «забвения Бытия». Эта метафизическая операция стирает различие между сущим (всевозможными вещами, которые присутствуют) и самим Бытием, которое не присутствует. Хайдеггер говорит: то, что вещь есть — ее бытие — в строгом смысле не совпадает с тем, что она есть — то есть с сущим. Наша слепота по отношению к тому, что само не есть, но при этом дает всему быть, мешает нам постичь глубокую онтологическую сложность материальной вселенной. В этом — суть современной техники: она превращают любой исторический опыт в акт насилия над подлинной природой вещей. В парадигме техники, основанной на постпарменидовской западной метафизике, вещи просто «присутствуют» и находятся «в наличии»; мир как чувственное и осмысленное со-бытие всегда уже разрушен насильственным и объективирующим технологическим мировоззрением.
Любопытно наблюдать, как во второй половине XX века и страх перед ядерным оружием, и надежда на ядерную энергию черпали силы из одного источника — технологического мышления. Атом обещает человечеству бесконечный рост и космическую экспансию, в то время как ядерное оружие грозит его полным уничтожением. На самом деле эти две фантазии не конкурируют, а дополняют друг друга. Что если вслед за «мирным атомом» рассмотреть атомную бомбу сквозь призму той же диалектики «дурного» и «истинного»? И приложить эту мерку не только к бесконечности, но и концу человечества — к его дурному или же истинному завершению? Тогда ядерная война окажется «дурной конечностью» — пугающим горизонтом, который незримо определяет логику современных войн и служит инструментом геополитического сдерживания. Ядерные и термоядерные бомбы предстают элементами бесконечной экспансии и колонизации, цель которых — пережить Солнце; однако они же подталкивают нас к тому, чтобы ускорить его смерть в огне ядерной зимы. Это тупик «дурной бесконечности» капиталистического роста, заложенный в самой его логике: чем больше производится, тем больше разрушается.
Что же тогда представляет собой «истинная конечность»? Предлагает ли «гераклитовский коммунизм» ильенковского круга жизнеспособную альтернативу «парменидовскому капитализму» сферы Дайсона? Разумеется, идея Ильенкова о сознательном саморазрушении, соединяющая в себе две стороны — мирный атом, который позволит нам достичь конца Вселенной, и ядерное оружие (или нечто подобное), которое поможет этот конец осуществить, — звучит, мягко говоря, контринтуитивно. Для большинства из нас, потребителей позднего капитализма, такой образ мысли кажется абсолютно непостижимым, безумным и аморальным. Но вопрос остается открытым: какую истину предъявляет нам пугающее присутствие ядерных бомб?
Первые миллисекунды после ядерного взрыва. Фото Гарольда Эджертона, 1952
В своем эссе «Апокалипсис разочаровывает», впервые опубликованном в 1964 году, Морис Бланшо иронично описывает ядерный алармизм тех лет. Ссылаясь на утверждение Карла Ясперса, что перед лицом возможного самоуничтожения человечество должно немедленно измениться, Бланшо утверждает, что подобные призывы к переменам на самом деле не предлагают ничего радикально нового. Они сформулированы на том же языке морали, который доминировал последние две тысячи лет. Ядерная угроза, с точки зрения Ясперса и других западных либеральных мыслителей, приравнивается к угрозе коммунистической. То есть, на самом деле речь идет не о переменах, а, наоборот, о том, чтобы спасти мир, сохранив существующие структуры и формы общественной жизни.
За страхом перед «бомбой», которая отождествляется с советским тоталитаризмом, скрывается другой, тайный страх: страх перед реальными переменами. Это не значит, что перемен надо ждать от бомбы или от Советского Союза. Просто с самим человечеством, для которого такое продвинутое научно-техническое достижение, как бомба, представляет собой угрозу, явно что-то не то. По мысли Бланшо, общество, которое боится собственных изобретений и неустанно призывает к переменам вместо того, чтобы действительно меняться, — несовершенное и слабое. Мы думаем, что атомная бомба может уничтожить человечество, но разве можно уничтожить то, чего не существует? Чтобы обрести способность к самоуничтожению, чтобы овладеть ей, стать ее субъектом, а не просто объектом, мы должны сначала создать и утвердить себя как человечество, то есть как целое.
За страхом перед «бомбой», которая отождествляется с советским тоталитаризмом, скрывается другой, тайный страх: страх перед реальными переменами. Это не значит, что перемен надо ждать от бомбы или от Советского Союза. Просто с самим человечеством, для которого такое продвинутое научно-техническое достижение, как бомба, представляет собой угрозу, явно что-то не то. По мысли Бланшо, общество, которое боится собственных изобретений и неустанно призывает к переменам вместо того, чтобы действительно меняться, — несовершенное и слабое. Мы думаем, что атомная бомба может уничтожить человечество, но разве можно уничтожить то, чего не существует? Чтобы обрести способность к самоуничтожению, чтобы овладеть ей, стать ее субъектом, а не просто объектом, мы должны сначала создать и утвердить себя как человечество, то есть как целое.
Неверно даже и то, что радикальное уничтожение человечества вообще возможно; ведь для того, чтобы оно стало возможным, необходимо единство всех условий: реальной свободы, реализации человеческого сообщества и разума как принципа единства — иными словами, той тотальности, которую следует называть (в самом полном смысле слова) коммунистической.
Сегодня, на фоне глобального подъема правых идеологий, милитаризации, фашизации, политического изоляционизма, закрытия границ и возведения стен, когда закрываются все диалоговые окна, а апокалиптические страхи подогреваются (не такими уж) новыми ядерными угрозами, размышления о человечестве как о едином целом вышли из моды. Коммунистический идеал Бланшо кажется нам невероятно далеким. И все же, каким бы слабым и маргинальным он ни был, голос разума должен быть услышан. Как пишет Бланшо:
Понимание холодно и лишено страха. Оно не умаляет значения ядерной угрозы, но анализирует ее, соотносит со своими критериями и, разбирая новые проблемы, которые — из-за своих парадоксов — она ставит перед военной стратегией, ищет условия, при которых эту угрозу можно совместить с жизнеспособным существованием в нашем разделенном мире.
Суть не в том, чтобы запретить ядерное оружие, а в том, чтобы обрести свободу им не пользоваться. Это потребовало бы совершенно иной политики, основанной на международном сотрудничестве и коллективном принятии решений. Чтобы позволить атому оставаться по-настоящему мирным, вместо того чтобы слепо следовать нашему влечению к смерти, которое подпитывается фантазиями политиков, толкающих мир к ядерной катастрофе, нужно осознать себя как истинную бесконечность — осознать свои конечные цели и свободно решать, как распоряжаться взрывоопасной конечностью собственного существования.